Он полусидел-полулежал между этажами
Он спал
Ему было зябко, но спокойно.
«Хотя бы не вышел Этот... с собакой» — думал он и содрогался от этих мыслей во сне.
А Этот — вышел.

Спустился в пролёт и начал кричать, чтобы он убирался вон, и собака, хрюкая, начала лезть на Него.
«Отпусти! Ну подожди, убери собаку! Дай я свою подушечку заберу!» — он полукричал-полуплакал-полувозмущался спросоньи, как маленький ребенок, испуганно закрывая от собаки лицо руками...
Он умолял: «Оставь меня в покое! Я же не накакал тебе тут, и не написял! Я же даже не накурил, не курю я, понял?!», — абсолютно нереально культурными фразами звучало это от него, грязного и оборваного. Но Этот не слышал Его, потому что не хотел услышать, а только пихал ногами по ступенькам в какой-то тупой исступленной злобе.

Я в диком шоке выбежала на площадку, моё сердце разорвалось от Его обиды на Мир. Треснуло, как стеклышко и стрелочки трещин слезами залили лицо. Я кричала-шептала, как дикое животное, чтобы Этот не трогал Его. Но меня, кроме Него уже никто не слышал. Этот спустился с собакой и вышел на улицу.

А мы плакали. Я и Он. И пропасть между нами заливалась нашими слезами. Я просила его не плакать и не приходить сюда больше. Я совала ему какие-то деньги на еду. А Он держал свою подушечку большими, грязными руками, совсем как ребенок и благодарил меня дрожащим от испуга голосом. И желал мне здоровья от Бога, не переставая реветь от обиды на Мир. И медленно спускался, еле волоча свои пьяные ноги.

Совсем мальчишка... Я почти не запомнила его лица. От силы лет тридцать.
Я рыдала и думала, что нужно же было ему чем-то помочь.
Может быть отвезти в монастырь.
Может просто к врачу.
Он потерялся.

Бывает же так, что дети теряются. Надолго. На всю жизнь.
И никто не протянет им руку помощи. И никто не согреет сердце.
Потому что только дети не могут защищаться. Но они могут плакать.
Плакать от обиды на Мир.